Чувства обострились.
Это замечается не сразу, потому что изменения плавны и постепенны. Просто в один момент Бьерн ловит себя на том, что ощущает больше обычного: все вокруг наполняется запахами и звуками, которых он раньше не распознавал. Голова от этого кружится только сильнее, и Бьерн обхватывает себя руками, сворачиваясь на земле и подбирая под себя ноги: будто бы вот так, становясь меньше, съеживаясь, можно огородиться от – от всего.
Все такое безумно живое.
Мур стискивает зубы. Он готов поклясться, что слышит, как под полом землянки то шуршат, то замирают мыши; звук такой глухой, запрятанный на глубине, что человеческое ухо его бы не уловило. От этого по позвоночнику вытягивает дрожью.
Сколько в нем теперь человеческого? Имеет ли это значение?

Порез на руке все еще пульсировал болью, а метка на груди обильно кровила. Так было всякий раз после кормежки, но, кажется, сейчас становилось хуже. Бьерн не мог сказать наверняка, что изменилось, но это не было важно: он выполнил свою часть сделки. Какое-то время скрытый народец – по крайней мере, некоторые из них, – его не тронет.
Иногда Бьерну было интересно, можно ли их различить. Окольцевать, как птиц, и наблюдать за путями миграции; или протянуть по лесу сеть микрофонов – искренне верить, что можешь протянуть по лесу сеть микрофонов – чтобы после сличать записи и спектрограммы, выделяя голоса отдельных особей. Паттерны щелчков, вибраций или свистов, складывающиеся в песни, как у китов.
Почему-то Мур был уверен, что хульдюфок поют. Просто он – пока – этого не слышит.

***
Когда наступает утро, рана и не думает затягиваться. По здравой логике она, конечно, и не должна; но к хорошему привыкаешь быстро, и Бьерн привыкает к тому, что на нем многое стало заживать, как на собаке. Многое – но, видимо, не все.
Бьерн тупо смотрит на ровные края глубокого – до мышцы – пореза, будто бы под его взглядом они могут сомкнуться. Чуда, конечно же, не происходит; это – не из тех «чудес», что Бьерн бы мог выменять у Равенхауга.

Муру все меньше нравилось резать ладонь ножом. Не из страха боли, просто от одного вида стали внутри все как-то содрогалось – даже большой кухонный нож, который Бьерн держал в землянке просто на всякий случай, с недавних пор приходилось заматывать в обрез ткани, чтобы не мозолил глаза. Но варианта лучше он пока не придумал. К тому же было в этом что-то знакомое, что-то методично-ритуальное – раз за разом вспарывать один и тот же шрам, нет, один и тот же шов: до конца он никогда не рубцевался. Но Бьерн научился сшивать порез обратно – вкривь и вкось, и все же лучше, чем ничего. Понадобилось только приноровиться делать иглы из рыбьих костей. И после – приноровиться их не ломать.

Нужно достать шовный материал.
Об этом стоило подумать раньше, еще тогда, когда закончились его предыдущие запасы викрила. Хорошие мысли всегда приходят с запозданием. Раньше у него хотя бы было время в запасе; а что сейчас? В Равенхауге никогда нельзя предсказать, найдешь ли ты необходимое. Может статься, что следующие нити ему придется изображать из побегов травы. Или овечьих жил. Не коровьих – где в этом чертовом месте достать корову? – но на крайний случай сойдет и овца.
Нужно будет только как-то выкрасть ее из города. Но об этом – позже. Если возникнет необходимость.

Бьерн ковыряет ногтем края раны, и руку прошивает болью. Значит, боль он еще чувствует – это не хорошо и не плохо. Просто регистрация факта.
Боль и писк мышей под земляным полом. Так начинается день.

***
Амбарный замок на заброшенной больнице Бьерна веселит.
Мур присаживается пред ним на корточки, и, подобрав с земли палку, аккуратно тычет в него, словно проверяя, настоящий ли. Замок не рассыпается: висит себе сурово, монолитно, все-то ему ни по чем. Словно говорит: вам тут не рады, чертовы рейдеры. Мы объявляем монополию на это здание. Монополию на ресурсы. Аминь, и да спасет Господь ваши грешные души.
- В своем репертуаре, - заключает Бьерн в пустоту, цокая языком, и двигается в обход.

Здание от старости (старости ли?) рахитично тянулось к земле. Думать, что дверь была единственным входом, было попросту глупо. Ищущий да обрящет; а что, Пастырь вам этого не говорил?
Лаз Бьерн находит до неприличия быстро. Может, вспоминает обрывки чьих-то разговоров на рейдерской стоянке; может, слишком хорошо слышит, как в подвале с потолка срывается капля воды – и идет на звук, как на манок. Но решетка – чугунная, сучья, нахуй, дрянь – отодвигается почти легко.
Бьерн не успевает достаточно углубиться в подвал, когда замирает и напряженно прислушивается, точно олень, уловивший треск ветви под тяжелой лапой хищника. Под тяжелым ботинком охотника.
Кто-то еще идет сюда.

Он припадает к стене, держа на изготовке нож. И старается не дышать, когда свет из проема подвального лаза загораживает чья-то фигура. Реагирует Бьерн быстро: когда человек – это человек, точно человек! – спрыгивает вниз, Мур рывком подается вперед, сбивая того с ног.
Капля с потолка падает мужчине точно на темечко. Была такая средневековая пытка… Или что-то вроде. Когда он пытается подняться, Бьерн ставит ногу ему промеж лопаток и с силой вдавливает в пол.

Чутье подсказывает Бьерну, что больше гостей не предвидится – человек пришел один. А значит, он не из города: разведчики ведь не ходят по одиночке.
Только если не убивают напарника, да, Бьерн?
Это знание подогревает в Муре какой-то странный интерес. Почти исследовательский. Поэтому он наклоняется ближе, и, демонстративно прижимая лезвия ножа к чужой шее – пока только плашмя – спрашивает по-исландски:
- Ну, чей ты будешь?