Чувства обострились.
Это замечается не сразу, потому что изменения плавны и постепенны. Просто в один момент Бьерн ловит себя на том, что ощущает больше обычного: все вокруг наполняется запахами и звуками, которых он раньше не распознавал. Голова от этого кружится только сильнее, и Бьерн обхватывает себя руками, сворачиваясь на земле и подбирая под себя ноги: будто бы вот так, становясь меньше, съеживаясь, можно огородиться от – от всего.
Все такое безумно живое.
Мур стискивает зубы. Он готов поклясться, что слышит, как под полом землянки то шуршат, то замирают мыши; звук такой глухой, запрятанный на глубине, что человеческое ухо его бы не уловило. От этого по позвоночнику вытягивает дрожью.
Сколько в нем теперь человеческого? Имеет ли это значение?

Порез на руке все еще пульсировал болью, а метка на груди обильно кровила. Так было всякий раз после кормежки, но, кажется, сейчас становилось хуже. Бьерн не мог сказать наверняка, что изменилось, но это не было важно: он выполнил свою часть сделки. Какое-то время скрытый народец – по крайней мере, некоторые из них, – его не тронет.
Иногда Бьерну было интересно, можно ли их различить. Окольцевать, как птиц, и наблюдать за путями миграции; или протянуть по лесу сеть микрофонов – искренне верить, что можешь протянуть по лесу сеть микрофонов – чтобы после сличать записи и спектрограммы, выделяя голоса отдельных особей. Паттерны щелчков, вибраций или свистов, складывающиеся в песни, как у китов.
Почему-то Мур был уверен, что хульдюфок поют. Просто он – пока – этого не слышит.

***
Когда наступает утро, рана и не думает затягиваться. По здравой логике она, конечно, и не должна; но к хорошему привыкаешь быстро, и Бьерн привыкает к тому, что на нем многое стало заживать, как на собаке. Многое – но, видимо, не все.
Бьерн тупо смотрит на ровные края глубокого – до мышцы – пореза, будто бы под его взглядом они могут сомкнуться. Чуда, конечно же, не происходит; это – не из тех «чудес», что Бьерн бы мог выменять у Равенхауга.

Муру все меньше нравилось резать ладонь ножом. Не из страха боли, просто от одного вида стали внутри все как-то содрогалось – даже большой кухонный нож, который Бьерн держал в землянке просто на всякий случай, с недавних пор приходилось заматывать в обрез ткани, чтобы не мозолил глаза. Но варианта лучше он пока не придумал. К тому же было в этом что-то знакомое, что-то методично-ритуальное – раз за разом вспарывать один и тот же шрам, нет, один и тот же шов: до конца он никогда не рубцевался. Но Бьерн научился сшивать порез обратно – вкривь и вкось, и все же лучше, чем ничего. Понадобилось только приноровиться делать иглы из рыбьих костей. И после – приноровиться их не ломать.

Нужно достать шовный материал.
Об этом стоило подумать раньше, еще тогда, когда закончились его предыдущие запасы викрила. Хорошие мысли всегда приходят с запозданием. Раньше у него хотя бы было время в запасе; а что сейчас? В Равенхауге никогда нельзя предсказать, найдешь ли ты необходимое. Может статься, что следующие нити ему придется изображать из побегов травы. Или овечьих жил. Не коровьих – где в этом чертовом месте достать корову? – но на крайний случай сойдет и овца.
Нужно будет только как-то выкрасть ее из города. Но об этом – позже. Если возникнет необходимость.

Бьерн ковыряет ногтем края раны, и руку прошивает болью. Значит, боль он еще чувствует – это не хорошо и не плохо. Просто регистрация факта.
Боль и писк мышей под земляным полом. Так начинается день.

***
Амбарный замок на заброшенной больнице Бьерна веселит.
Мур присаживается пред ним на корточки, и, подобрав с земли палку, аккуратно тычет в него, словно проверяя, настоящий ли. Замок не рассыпается: висит себе сурово, монолитно, все-то ему ни по чем. Словно говорит: вам тут не рады, чертовы рейдеры. Мы объявляем монополию на это здание. Монополию на ресурсы. Аминь, и да спасет Господь ваши грешные души.
- В своем репертуаре, - заключает Бьерн в пустоту, цокая языком, и двигается в обход.

Здание от старости (старости ли?) рахитично тянулось к земле. Думать, что дверь была единственным входом, было попросту глупо. Ищущий да обрящет; а что, Пастырь вам этого не говорил?
Лаз Бьерн находит до неприличия быстро. Может, вспоминает обрывки чьих-то разговоров на рейдерской стоянке; может, слишком хорошо слышит, как в подвале с потолка срывается капля воды – и идет на звук, как на манок. Но решетка – чугунная, сучья, нахуй, дрянь – отодвигается почти легко.
Бьерн не успевает достаточно углубиться в подвал, когда замирает и напряженно прислушивается, точно олень, уловивший треск ветви под тяжелой лапой хищника. Под тяжелым ботинком охотника.
Кто-то еще идет сюда.

Он припадает к стене, держа на изготовке нож. И старается не дышать, когда свет из проема подвального лаза загораживает чья-то фигура. Реагирует Бьерн быстро: когда человек – это человек, точно человек! – спрыгивает вниз, Мур рывком подается вперед, сбивая того с ног.
Капля с потолка падает мужчине точно на темечко. Была такая средневековая пытка… Или что-то вроде. Когда он пытается подняться, Бьерн ставит ногу ему промеж лопаток и с силой вдавливает в пол.

Чутье подсказывает Бьерну, что больше гостей не предвидится – человек пришел один. А значит, он не из города: разведчики ведь не ходят по одиночке.
Только если не убивают напарника, да, Бьерн?
Это знание подогревает в Муре какой-то странный интерес. Почти исследовательский. Поэтому он наклоняется ближе, и, демонстративно прижимая лезвия ножа к чужой шее – пока только плашмя – спрашивает по-исландски:
- Ну, чей ты будешь?

Воздух был таким влажным и холодным, что казалось, будто за шиворот затекает тяжелый молочный туман. Рукава свитера начинали отсыревать, и к запаху хвои и земли теперь примешивался запах мокрой шерсти. Ханна откинула с лица челку и, сморгнув, снова в упор уставилась на брошенную на обочине машину. Омытая недавним дождем, она выпячивала на Ханну свой глянцевый бок – ни единого пятнышка ржавчины, по крайней мере, не с этого ракурса – и выглядела почти нормально. Не молчаливой грудой металла, а в какой-то степени симпатичным семейным SUV-ом. «Только пожалуйста, дорогуша, не хлопай дверью, когда будешь грузить свой тощий зад на переднее, и поторапливайся – мы едва успеваем на юбилей к твоей тетушке Гюдвейг», – такие, должно быть, в этой машине велись разговоры, Ханна почти их слышала: чужие выдуманные голоса тихо жужжали где-то на кромке сознания. Просто поразительно, до чего может довести долгое сидение на одном месте, засада – что твоя блядская медитация: открывается третий глаз, и ты видишь Бога, и ты слышишь тайны мироздания, все прошлое, настоящее и будущее, и еще немного сверху, чтобы в конце так и не понять, было ли это на самом деле просветлением, или ты просто съезжаешь с катушек.
Kjaftæði.
Ханна утерла нос и в очередной раз подумала, что соглашаться не стоило. Какого черта она вообще решила, что это хорошая идея?

Катья ей, конечно, нравилась, но скорее на расстоянии и больше как образ, чем как человек. Girls can do it better, вся эта феминистская хуйня, какое-то чувство не то гордости, не то сопричастности, хотя скорее – зависти: видишь, кому-то не надо разъебываться в кровь и в мясо, чтобы быть на равных, как тебе?
Нужно было сразу сказать Робину, чтобы разбирался со своим дерьмопланом самостоятельно. Или чтобы взял в напарники того своего чокнутого дружка, вот уж кто неровно дышал к Лундберг. Но как-то не вышло – и теперь Ханне приходилось сидеть здесь, пялиться на этот ублюдский глянцевый бок тачки, выжидая, надеясь только на слова Рунара о том, что из города обязательно придет механик, чтобы распотрошить машину на запчасти.
Еще и блядский Рунар. С ним вообще не хотелось иметь ничего общего. На ее взгляд он был слишком… Просто слишком. В голове Ханны существовала какая-то неясная градация опасности, от большего к меньшему, от скучного к тому, где стоит уже, наконец, заткнуться и не влезать, если не хочешь закончить обваренной черепушкой, вшитой в огромную плюшевую херню – как там ее – Китти, да, точно, это была Хеллоу Китти. Рунар в этой градации стоял где-то сбоку; Ханна не совсем понимала, что от него ожидать и к какому типу отнести, но чутье подсказывало – что-то здесь фундаментально не так. Рунар нервировал до чертиков.
Но у него была информация, и с этим приходилось считаться. Хотя за столько – сколько, интересно? – времени без движения Ханна начинала сомневаться, что информация эта была хоть сколько-нибудь стоящей. Она умела ждать; ждать вот так, сливаясь с обстановкой и слегка диссоциируя, пока то самое нужное не выцепит тебя обратно из транса. Откуда у нее было это умение, Ханна предпочитала не задумываться: меньше знаешь – крепче спишь, даже если сон тебе нужен все меньше и меньше.
И все же ожидание затягивалось. Она бросила нервный взгляд вдоль дороги – никого.

Ханна запустила руку под куртку и нащупала рукоятку заткнутого за пояс пистолета. В этом было противно признаваться, но он ее успокаивал. Навевал какие-то ностальгические воспоминания о прошлой жизни, нормальной, должно быть, жизни до Равенхауга. Пневматический пистолет, выдававшийся на тренировочной площадке Стрелкового клуба Рейкьявика, был массивнее и грубее «Глока», а еще у него практически не было отдачи – если сравнивать, то, считай, игрушка, но тогда сравнивать было не с чем, а каждая поездка в Эгильсхедль казалась чем-то вроде исландского Диснейленда для взрослых. Пули, пицца, иногда – кино. Просто охерительные были деньки. И пусть воспоминания о них и были подернуты мутной пеленой, ощущения остались – волнительным покалыванием в кончиках пальцев.
Может, когда дело будет сделано, Ханна даже поблагодарит Робина за эту малышку. Если дело будет сделано.

…Когда она уже была готова бросить эту поистине идиотскую затею и двинуться обходным путем – вдоль железки на северо-восток, мимо торгового центра к гаражу, – на горизонте появилась еле различимая фигура. Ханна затаилась, припав к земле, стараясь сделать себя меньше, незаметнее – точно дикий зверек, выследивший добычу.
Человек шел быстро – и шел один. Когда он приблизился на достаточное расстояние, Ханна смогла его рассмотреть – а рассмотрев, поморщилась, будто от приступа зубной боли. Рунар – к сожалению ли, к счастью ли – не соврал.
Это был Агнар.
Она знала его еще со времен жизни в городе, хотя «знала» было слишком громким словом: близко они не общались, да и виделись вне проповедей от силы пару раз. Но некоторых людей запоминаешь, даже если не хочешь, а лунатика, проводящего большую часть времени за гранью безопасной зоны, слепо бродящего вдоль путей, не запомнить было сложно.
Почему-то в голове промелькнула странная мысль: все было бы проще, будь он девчонкой. Ханна зажмурилась. Нет, это все какой-то бред.
Стоило выждать, пока Агнар не займется машиной – это бы притупило его бдительность. Ханна старалась не дышать, не двигаться, не издавать ни звука: может, обычные люди и не были столь восприимчивы, как рейдеры, но Равенхауг учил всех и каждого держать ухо востро – когда от этого зависит твое выживание, привыкаешь дергаться от каждого шороха. Из своего укрытия она выскользнула в тот момент, когда отщелкнулся замок капота.

– Агнар? Это же ты?
Удивительно, как все складывалось правдоподобно, как на самом деле было нужно мало, чтобы сыграть беззащитную жертву – и как Ханна точно знала последовательность действий, реакций, даже интонаций. Добавь дрожь – сначала в голосе, потому что он вступает на сцену первым, потом – в теле, потому что замерзшие, напуганные, выбившиеся из сил девочки должны дрожать; нервно переступай с ноги на ногу, и вскинь руки в жесте покорности и поражения, и обязательно вскрикни, когда на тебя почти замахиваются ключом на десять – вот и вся игра, капкан захлопнулся, половина представления уже позади. Ханна опустила голову и коротко всхлипнула. Если бы она сейчас могла еще и заплакать, ну точно стала бы номинанткой на премию «Эдда». Она обхватила себя руками, и плечи ее содрогнулись, как от беззвучных рыданий.
– Прости, прости, прости, я не хотела, не хотела пугать, я просто… Я так устала, Агнар, я не могу… Не могу больше быть там, – Ханна мотнула головой в сторону, в примерном направлении общинного дома изгоев. – Я хочу назад. Хочу в город. Пожалуйста, пожалуйста, просто отведи меня к Пастырю… Я…
Воспользовавшись замешательством мужчины, Ханна шагнула к нему и вцепилась в руку, сжимавшую ключ. Агнар смотрел на нее, как на приведение; в каком-то смысле для города она им и была. О тех, кто ушел к изгоям, не справляются, по крайней мере – не публично.
А друзей в Равенхауге среди церковников да фаталистов она как-то не завела, чтобы хоть кому-то было дело до ее судьбы. В нынешней ситуации это было потрясающим преимуществом.

– Пожалуйста, – Ханна говорила тихо, почти шепчушим, сорванным голосом. И прежде, чем Агнар успел как-то среагировать, Ханна выхватила из-за пояса пистолет и наставила его на механика. Дуло упиралось точно в солнечное сплетение. Надавишь на курок чуть сильнее нужного – и бум! Будешь выковыривать чужой богатый внутренний мир из-под ногтей. И не только.
От мысли об этом все внутри сжалось в каком-то волнительном предвкушении. Настолько, что Ханна позабыла, что надо бы держать лицо. Доиграть роль.
Хотя смысла в этом, в общем-то, уже и не было.
– Только не дергайся. И просто следуй за мной. Я не хочу тебе навредить. И не наврежу – только если ты не оставишь мне выбора.
Ханна говорила уже совершенно искренне.